September 27th, 2006

архимандрит Антонин

Жил в позапрошлом веке замечательный человек - Архимандрит Антонин, в миру Андрей Иванович Капустин (1817-1894). Путешественник, нумизмат, философ, исследователь, создал при Русской Духовной миссии в Иерусалиме музей древностей. Учёный, член многих российских и зарубежных научных обществ.
С 1860 г. по 1865 г. – настоятель посольской церкви в Константинополе. С 1865 г. и до конца жизни – начальник Русской духовной миссии в Иерусалиме.
Я недавно наткнулся в его трудах на высказывания, сделанные таким живым, немного архаично сейчас воспринимаемым русским языком стопятидесятилетней давности, которые, как мне кажется, вполне соответствуют теме вопроса и не оставят равнодушными уважаемых господ византинистов:
«Недаром, - писал Антонин, - от детства влечётся душа моя к Византии, как к духовной родине, где как будто я жил когда-то давно при царях Багрянородных». *
«Не могу устоять против влекущей силы древности, - писал он. – Встречаясь с нею где бы то ни было, я точно вижу колыбель свою … Динарий августа и драхма Александра, можно сказать, жгут меня историческою теплотою имён своих. Лица Диоклетиана и двух Максимилианов также глубоко смущают душу. Гордые и жестокие физиогномии заклятых гонителей Христа говорят ясно, что христианский мартирологий не вымысел. Одним словом, каждая монета имеет что сказать уму и сердцу». **

* Архимандрит Антонин. Из Румелии. СПб., 1886. с. 613-614.
**Архимандрит Антонин. Заметки поклонника Святой Горы. Труды Киевской Духовной академии. 1863. Т. II, июль. С. 307-308.

Я давно хотел высказаться насчёт источников, питающих увлечение Византией и заодно, применительно ко мне, и византийской нумизматикой). Как-то всё было некогда, но, найдя высказывания архимандрита Антонина, я понял, что трудно сказать лучше, чем он выразился. И, приводя его высказывания, вспоминаю, что говорил Монтень: «Если я говорю чужими словами, то только для того, чтобы лучше выразить самого себя».

(no subject)

В 1850 году отец Антонин решил искать себе место на Востоке. Сам он объяснял свое влечение детскими мечтами о Византии, приведшими к тому, что Русь стала казаться ему неполною, "тысячелетняя древность - слишком свежею, князь Владимир - лишь отблеском Царя Багрянородного. Душа пленилась уже другими образами".

"Человеку, любящему припоминать дни древние и помышлять о летах вечных, нет пригоднее места для этого, ... как Византия, от которой и без того на русскую душу веет чем-то своим, близким, но таким давним, что теряются все различительные черты дорогого образа и остается в душе одно общее представление чего-то неодолимо влекущего...".